Psikhologicheskie Issledovaniya • ISSN 2075-7999
peer-reviewed • open access journal
      

 

Белинская Е.П. «Субъективный метод» Н.К.Михайловского как предвестник новой методологии гуманитарного знания

English version: Belinskaya E.P. N.K.Mihkaylovsky’s “subjective method” as a precursor of new methodology in humanities
Московский государственный университет им. М.В.Ломоносова, Москва, Россия

Сведения об авторе
Ссылка для цитирования

На примере взглядов Н.К.Михайловского выделяются основные принципы новых методологических позиций русской общественной мысли рубежа XIX–XX вв.; рассматривается их реализация в концепции «герои и толпа»; раскрывается значение «субъективного метода» русской этико-социологической школы для последующего развития социально-психологических взглядов на проблему взаимоотношений личности и общества.

Ключевые слова: русская этико-социологическая школа, субъективный метод, концепция «герои и толпа», методологические принципы субъективной рациональности

 

 ...У порога его сознания уже поднимался бунт против ограниченности позитивизма.
Н.А.Бердяев, Критический этюд о Н.К.Михайловском

 

Одним из принципиальных и уже повсеместно признаваемых векторов развития современной психологии является критика позитивистски ориентированного ее варианта. Данное движение, нередко обозначаемое как движение за создание «новой парадигмы», возникновение «постнеклассической психологии» и т.п., отражая общую для эпохи постмодерна «гуманитаризацию» общественных наук, в максимальной степени характерно сегодня для социальной психологии. Интересно, что хотя данная область психологической науки имела в нашей стране более чем сложную судьбу, в полной мере испытав на себе идеологический прессинг тоталитаризма и имея в результате практически 50-летний перерыв в возможностях своего развития, современная российская социальная психология оказалась крайне восприимчива к данному парадигмальному слому в психологии в целом. Закономерно возникает вопрос – почему?

Представляется, что «чувствительность» отечественной социальной психологии к утверждающейся в настоящее время методологии «субъективной рациональности» имеет в истории русской общественной мысли достаточно отдаленные гносеологические предпосылки. Одной из них, с нашей точки зрения, является «субъективный метод» Н.К.Михайловского в анализе взаимоотношений личности и общества, представленный им в известной теории «героев и толпы», которая по праву считается одной из ярких концептуальных позиций русской этико-социологической школы. Проследить определенные «переклички» взглядов исследователя с современными методологическими поисками социальных наук – та задача, которую мы ставим в данной статье.

Обратимся вначале к историческому контексту возникновения и развития концепции «героев и толпы».

Отметим сразу, что, в отличие от, например, представлений о социальном прогрессе или о человеческой индивидуальности, взгляды Н.К.Михайловского на данную проблему не представляют собой концептуально стройного и завершенного целого, а также в значительной степени являются непосредственными откликами яркого публициста на конкретные события общественной жизни России конца девятнадцатого века (в частности, «холерные беспорядки» и еврейские погромы 90-х годов).

Так, в период 80–90-х гг. девятнадцатого века Н.К.Михайловский публикует ряд публицистических статей, объединенных одной проблематикой: «Герои и толпа» (1882), «Научные письма: к вопросу о героях и толпе» (1884), «Патологическая магия» (1887), «Еще о героях» (1891), «Еще о толпе» (1893). Первые две из них выйдут в «Отечественных записках», а более поздние – в журнале «Русское богатство», и будут опубликованы как единый цикл лишь в посмертном издании собрания сочинений автора 1906 года. Неоднократное обращение к одной и той же теме обусловливалось не только естественной динамикой мысли исследователя. В значительной степени оно было реакцией на выход в свет (начиная с 1890 года) русских переводов работ западноевропейских авторов, осуществленных Издательским домом Ф.Павленкова в Санкт-Петербурге, среди которых – «Гениальность и помешательство» С.Ломброзо, «Умственные эпидемии» Р.Реньяра, «Преступная толпа» С.Сигеле, «Законы подражания» Г.Тарда, «Психология народов и масс» Г.Лебона. Формально обращенные к одному и тому же сюжету – феноменологии изменения поведения человека в большой неорганизованной группе (толпе), – работы Н.К.Михайловского и данных авторов исходно существенно различаются характером методологического поиска: для Михайловского проблематика «героев и толпы» есть прежде всего утверждение конструктивного применения «субъективного метода». Примечательно, что именно возможности критической рефлексии последнего привлекут спустя несколько лет молодого Н.А.Бердяева, посвятившего свою первую крупную работу анализу «субъективного метода», – в 1901 году выйдет его «Субъективизм и индивидуализм в общественной философии. Критический этюд о Н.К.Михайловском» с обширным предисловием П.Б.Струве.

Социокультурные основания возникновения концепции «героев и толпы» очевидны: известное постреформенное разочарование русской либерально-демократической интеллигенции, развитие в ней политически оппозиционных настроений, предчувствие смены образа жизни и всего культурного контекста в силу реалий бурного развития капитализма в России, наступление «века масс» взамен ожидаемой эпохи «просвещенного народа» – все это отразилось в мировоззрении позднего Н.К.Михайловского как идея антагонизма личности и общества, противостояния идеалов человечности и естественного хода исторического развития. Примечательно, что данные основания отчетливо рефлексировались самим мыслителем. Так, в эти годы он без прежнего оптимизма смотрит на будущее России, отмечая ее «зародышевое состояние», которое может «повернуть в разные стороны, как хорошие, так и дурные». В значительной степени эта перемена взглядов связана с общественной ситуацией 80-х гг., когда «под покровом толков о народе началась самая гнусная, самая возмутительная травля на интеллигенцию, а вместе с нею и на просвещение вообще» [Бердяев, 1999, с. 289–290]. По свидетельству Михайловского, обращение в это время к проблематике «героев и толпы» имело для него прежде всего личностный смысл – так как именно в эпоху реакции, когда каждый «засосан мелкой и узкой действительностью», актуализируется извечное человеческое стремление к идеалу. Таким идеалом для всего поколения Н.К.Михайловского было желание – при известной увлеченности анализом объективных причин социальных явлений и нередких отсылках к «естественнонаучным» основаниям прогресса, – самому стать активным субъектом истории, противопоставить активное вмешательство личности, воодушевленной сознательно намеченными и нравственными целями, «естественному ходу вещей». Именно поэтому тема «героев и толпы» стала для исследователя саморефлексией положения того поколения либерально-демократической интеллигенции, которое в 80–90-е гг. оказалось наиболее чувствительным к факту, что в русской общественной жизни «слова остались, животворящий дух исчез» [Михайловский, 1998, с. 159].

Существовал, естественно, и определенный интеллектуальный контекст возникновения концепции «героев и толпы», а также реализации в ней «субъективного метода». К нему прежде всего можно отнести ставшее к тому времени очевидным объективное обеднение результатов социо-гуманитарных исследований при условии их жесткого базирования на принципах позитивизма. Именно окончательное осознание невозможности построения гуманитарного знания по образцу естественно-научных дисциплин, поиск путей междисциплинарного анализа социальных явлений, отрефлексированная представителями русской общественной мысли необходимость смены методологии для Н.К.Михайловского выразились в продолжении работы над «субъективным методом», утверждении требования активного и целостного субъекта[1], борьбе, по образному выражению В.Зеньковского, «с раздроблением духа в цивилизации» [Зеньковский, 1997]. Именно в этом цикле статей Михайловским окончательно утверждается идея неизбежности ценностно окрашенного взгляда исследователя в социальных науках. При этом подобная этическая предвзятость, с его точки зрения, не есть гносеологическое ограничение, которое надо учитывать или же преодолевать каким-либо способом (например, методически), а, напротив, системообразующий способ познания для наук о человеке: «кроме истинности, достаточной для естествоиспытателя, предвзятое мнение социолога должно отразить в себе его идеал справедливости и нравственности, и смотря по высоте этого идеала, он более или менее приблизится к пониманию смысла явлений общественной жизни» [Бердяев, 1999, с. 20]. Иными словами, по мысли исследователя, истину нельзя отделить от идеалов и ценностей познающей личности не только онтологически, но и гносеологически.

Как же конкретно реализовывалось применение Н.К.Михайловским субъективного метода в концепции «героев и толпы»?

Прежде всего, оно выразилось в специфике его ответа на вопрос о поиске единого предметного основания гуманитарных наук, о потенциальной междисциплинарности знания о человеке. В качестве такового для Н.К.Михайловского выступает психология. В основе подобного выбора исследователя лежит отмеченное еще в более ранних работах[2] противоречие между способами познания в естествознании и в гуманитарных науках – несовпадение «правды-истины» и «правды-справедливости». В концепции «героев и толпы» оно разрешается Н.К.Михайловским как требование психологизации обществознания, перемещения его фокуса внимания к «душевным явлениям». Сетуя на раздробленность, фрагментарность современного ему знания о социальной природе человека, он видит возможность преодоления данного состояния через обращение к психологии как обобщающей и систематизирующей науке: «есть ... область знания, более или менее близкое знакомство с которой самые снисходительные люди должны, кажется, признать обязательным для историка, экономиста или юриста. Это – область душевных явлений» [Михайловский, 1998, с. 13]. Характерно, что подобный выбор Михайловский обосновывает не объективным уровнем развития психологии как науки, а очевидной субъективной «известностью», представленностью пресловутых душевных явлений любому человеку, в том числе – исследователю: «как ни много в этой области спорного, гипотетического и условного, душевные явления настолько известны все-таки, чтобы можно было по достоинству оценить психологические моменты различных теорий» [Там же. С. 14]. Заметим, что речь идет не столько о психологии вообще, сколько именно о социальной психологии – изучение именно «массовых движений», «человека в толпе», «природы отношений между толпой и тем человеком, которого она признает великим» (т.е., по сути, социально-психологическое содержание) должно стать основанием «истинного сотрудничества различных областей знания» [Там же. С. 15].

Но дело, конечно, не только в «субъективной известности» социально-психологических реалий для любого гуманитария. С точки зрения Н.К.Михайловского, подобный выбор определяется также яркой феноменологией иррациональных изменений поведения человека в большой неорганизованной группе (толпе). Тем самым выдвигаемые требования междисциплинарности гуманитарного знания неминуемо начинают включать в себя и требования его нового предметного содержания: внимание к иррациональным началам поведения, и более того – к попыткам приведения человеком данной иррациональности к рациональным объяснениям, к «субъективной рациональности». И с этой точки зрения «субъективный метод» становится таким способом анализа психологических аспектов социального поведения человека, который предполагает исчезновение противопоставления субъекта и объекта: «мыслящий субъект только в том случае может дойти до истины, когда вполне сольется с объектом и ни на минуту не разлучится с ним, то есть войдет в его интересы, переживет его жизнь, перемыслит его мысль, перечувствует его чувство, перестрадает его страдание, проплачет его слезами» [Бердяев, 1999, с. 148].

Подобное «слипание» субъекта и объекта, столь гносеологически нехарактерное для той эпохи, не могло не вызвать сопротивления современников. Собственно, именно психологизация социальных наук, утверждаемая с опорой на «субъективный метод», станет одной из основных линий критики взглядов Н.К.Михайловского со стороны Н.А.Бердяева.

В своей работе 1901 года «Субъективизм и индивидуализм в общественной философии. Критический этюд о Н.К.Михайловском» он, отдельно останавливаясь на понимании субъективного метода как «метода психологического»[3], будет всячески подчеркивать его предметную ограниченность, невозможность применения за пределами психологического знания. Характерно, что в трактовке Бердяева субъективный метод редуцируется до метода самонаблюдения, толкования тех или иных реалий в терминах внутреннего опыта, то есть метода интроспекции в его классическом понимании В.Вундтом, на работы которого он и ссылается. И хотя – с известной долей непоследовательности – размышляя далее о возможности применения «психологического метода» в общественных науках (в частности, в социологии), Бердяев отметит, что он есть «не что иное, как требование величайшего объективизма, на какой только способен человек» [Бердяев, 1999, с. 152], требование, чтобы «мы объясняли психологию масс людей и их действия на арене истории не со своей субъективной точки зрения, а с точки зрения их исторической эпохи» (т.е. ставя себя на их место, переживая их мысли и чувства и т.п.), его оценка субъективного метода все равно останется критической, не признающей того факта, что подобный методологический принцип очевидно расширяет пределы познаваемого в социальных науках – как минимум за счет включения в них субъективных оценок и интерпретаций этического толка. Для Михайловского же «субъективный метод» не был «методом психологическим» именно потому, что предполагал обращение в исследовании не только к чувственному (социальному, психическому), но и к нечувственному (этическому, эстетическому) опыту человека, а потому не мог быть сведен к интроспекции и тем самым представлен всего лишь как конкретная методика вербализации внутреннего, индивидуального опыта. Более того, представляется, что «субъективный метод» в понимании Михайловского может быть квалифицирован как первая попытка обращения внимания гуманитарных наук на определенную конвенциональность социальных реалий – в силу включения интерпретативного принципа в познание социальности. И это, на наш взгляд, задает современное звучание концепции «героев и толпы», ее «перекличку» с новой эпистемологией социально-психологического знания. А именно – социальным конструкционизмом, который в конце двадцатого века станет парадигмальным ответом на общий кризис сциентизма в гуманитарных науках, так же как и в 80–90-е годы девятнадцатого столетия «субъективный метод» Н.К.Михайловского был попыткой преодолеть очевидные ограничения построения гуманитарного знания по образцу естественных наук.

Второй линией реализации Н.К.Михайловским «субъективного метода» в концепции «героев и толпы», на которой хотелось бы остановиться в контексте заявленной темы, является понимание им условий возникновения самого «феномена толпы».

В отличие от многих своих зарубежных современников, обращавшихся к проблематике «психологии масс» (мы имеем в виду прежде всего Г.Тарда, С.Сигеле и Г.Лебона), Михайловский неоднократно подчеркивает, что в центре его исследовательского интереса стоят именно отношения героя и толпы, основой которых постулируется специфика восприятия одного человека большой группой людей в определенных условиях. Толпа и герой, тем самым, не являются оценочными категориями, что видно из определений, даваемых Н.К.Михайловским в самом начале работы: «Героем мы будем называть человека, увлекающего своим примером массу на хорошее или дурное, благороднейшее или подлейшее, разумное или бессмысленное дело. Толпой будем называть массу, способную увлекаться примером, опять-таки высокоблагородным или низким, или нравственно-безразличным. Не в похвалу, значит, и не в поругание выбраны термины...» [Михайловский, 1998, с. 6]. Более того, с точки зрения Михайловского, возникновение толпы неотделимо от появления героев («герои не с неба сваливаются на землю, а из земли растут к небесам... их создает та же среда, что выдвигает и толпу», а потому героем может стать кто угодно: «злодей, глупец, ничтожество, всемирный гений или ангел во плоти» [Там же]. Тем самым эта «связка» – герои и толпа – неразрывна в силу наличия неких общих механизмов своего возникновения. Как следствие, Михайловский не выделяет разные виды толпы (или массы) – в отличие от, например, Тарда, проводившего различие между бессознательной толпой, движимой силой стихийных и разрушительных настроений, и сознательной публикой, формирующей общественное мнение [Тард, 1902, с. 8–9]. Заметим здесь же еще одно характерное отличие: если для Тарда антитезой толпы является публика, то для Михайловского, неявно, – народ. Именно поэтому он столь категоричен и не всегда точен в оценке «Законов подражания»: «Тард непреклонен, как математически прямая линия, считая, что коллективная мысль или деятельность всегда ниже мысли или деятельности индивидуальной» [Михайловский, 1998, с. 194].

Иными словами, основной предмет исследования для Михайловского составляет не выявление тех или иных выдающихся индивидуальных особенностей, позволяющих человеку стать «героем», а также не описание различных типов «толп» и их действий; основная задача состоит в выяснении характера отношений героя и толпы, а также условий возникновения данных отношений как ответственных за процессы подавления сознания и воли индивидуальности.

Как же характеризуются автором эти условия? Каковы механизмы выдвижения героев и возникновения толпы?

Отметим сразу, что ответ Н.К.Михайловского на эти вопросы существенно отличен от позиций его западных современников. Так, условия возникновения особых отношений героя и массы на тот исторический момент в принципе не рассматриваются ни Г.Тардом, ни авторами «психологии масс» С.Сигеле и Г.Лебоном[4]. Анализ же механизмов формирования толпы ограничивается Тардом принципом подражания[5], а точка зрения Лебона фактически сводится к постулированию особого закона «духовного единства толпы» [Лебон, 1898]. Собственно, доформулировка своей позиции по данному вопросу в ходе заочной полемики с Тардом и Сигеле и составляет содержание последних двух статей Н.К.Михайловского[6], завершающих концепцию «героев и толпы».

Несогласие Михайловского с позицией Тарда обусловлено непринятием абсолютизации идеи подражания. Напомним, что в «Законах подражания» Тард отводит последнему центральную роль в общественной жизни – по его мнению, подражание выполняет функции воспроизведения, распространения и унификации социального опыта, обеспечивая тем самым как динамику, так и стабилизацию социальных отношений: «В общественном отношении все оказывается изобретениями и подражаниями; подражания – это реки, вытекающие из тех гор, что представляют собой изобретения» [Тард, 1892, с. 3]. Отметив роль подражания в социальной жизни на три года ранее своего известного французского коллеги[7], Н.К.Михайловский в более поздних работах будет постоянно подчеркивать принципиальную вероятностность его проявления: «подражание – вещь несомненная и вместе с тем таинственная» в силу непонятности оснований выбора объекта подражания; оно «обрывается при самом ничтожном препятствии»; обращать внимание на роль бессознательных двигательных усилий подражающего как усиливающих сам процесс подражания и т.п. Соответственно, делается итоговый вывод: «признать подражание единственным двигателем массовых движений невозможно» [Михайловский, 1998, с. 38], так как «дело в особенностях настроения масс и усиленной работе воображения» [Там же. С. 45].

Соответственно, возникает вопрос о причинах тех или иных массовых настроений, «запускающих» в определенный момент воображение толпы, которое, собственно, и наделяет одного из своих членов атрибутами героя. Именно в этом контексте Михайловский и обращается к анализу условий «толпотворения».

Они рассматриваются исследователем двояко: во-первых, как условия социальные, а во-вторых, как условия сугубо психологические. В качестве социальных условий «толпообразования» Михайловский отмечает общественное разделение труда и его деперсонализирующие следствия, а в качестве психологических – причины аффективного свойства: отсутствие эмоционально ярких событий, бедность перцептивного опыта человека, когда «самостоятельная жизнь индивида поедается скудостью и однообразием впечатлений» [Михайловский, 1999, с. 64].

Оба этих плана понимаются им как взаимосвязанные. Неуклонное развитие производства, когда «каждая функция дробится, обособляется, выделяется» благодаря жесткой регламентации процесса труда, становится, согласно Михайловскому, причиной разнообразия и усложнения социальной жизни (в силу как минимум увеличения количества форм социальной солидарности). Одновременно с этим, вследствие неминуемого функционального отношения к личности, обедняется жизнь индивидуальная, а потому – «разнообразие общественной жизни может ... находиться в прямом противоречии с богатством личной жизни и даже обусловливать ее однообразие, скудость, односторонность» [Там же. С. 67].

Но с точки зрения социального психолога представляется интересным не столько выделение данного противоречия, сколько его дальнейшая интерпретация Н.К.Михайловским. Логично было бы предположить, что в своем «субъективном» выражении оно будет рассматриваться им с мотивационно-потребностной точки зрения – как достаточно распространенной для рубежа XIX–XX столетий. К слову, именно так и поступит при реконструкции взглядов Михайловского В.Зеньковский в своем обширном труде, посвященном сравнительному анализу русской и западноевропейской общественной мысли: «круг потребностей личности все расширяется... но вместе с тем удовлетворение их становится несоразмерно затруднительным вследствие понижения личности ... В человеке будится страшная жажда, но вместе с тем отнимается сила доползти до ручья...». Михайловский же обращает внимание на аффективные следствия данного противоречия, понимая под «скудостью» индивидуальной жизни не только и не столько трансформации мотивационной сферы, а – прежде всего – определенную динамику чувств, переживаний, «бедность и однообразие личных впечатлений» [Михайловский, 1998, с. 85]. Именно этим в конечном итоге объясняется им возникающая в толпе склонность к подражанию вообще и к ее патологическим формам в частности: обедненность чувств влечет за собой однообразие представлений («ослабление мысли»), создавая питательную среду для единообразия «психологических процессов в толпе», следствием которых и является подражание. И с этой точки зрения «субъективный метод» есть одна из первых попыток включения в акты познания аффективного контекста на социально-психологическом материале. Сегодня, когда современная социальная психология, обращаясь к анализу закономерностей социального познания, все чаще ставит акцент на необходимости выявления специфической роли эмоций в восприятии социальной действительности, данная попытка приобретает актуальное методологическое звучание.

Итак, подытожим сказанное.

Осознание необходимости смены методологических позиций в гуманитарных науках, которое характеризовало русскую общественную мысль на рубеже XIX–XX веков, выражалось в следующих позициях.

Во-первых, усиление критического отношения к принципам позитивизма заставляло исследователей активно искать альтернативные методологические основания. Одним из выражений данного поиска стало утверждение идеи междисциплинарности как необходимого условия прогресса общественных наук. В качестве одного из возможных основанийданной междисциплинарностипостулировалась необходимость изучения психологической стороны социальных реалий.

Во-вторых, подобная «психологизация» общественных наук с необходимостью требовала обращения к изучению не только чувственного (социального и/или психического) опыта человека, но и к его этическому и эстетическому опыту. При этом этическая позиция исследователя начинала мыслиться не ограничением познания, а самостоятельным гносеологическим принципом, открывающим новые перспективы для гуманитарного знания.

В-третьих, известное преобладание онтологических проблем над гносеологическими, столь характерное для русской общественной мысли в целом, и связанная с этим общая онтологизация проблематики гуманитарного знания вызывали к жизни антропологизм как принцип объяснения социальности, законов общественной жизни в целом. Именно через призму человека, внимание к его ценностям, нравственным основаниям бытийности утверждался будущий принцип субъективной рациональности, выражающийся в исчезновении жесткой оппозиции «субъект-объект», неминуемой конвенциональности при объяснении социальных явлений, а также изучении когнитивных и аффективных явлений в их взаимосвязи.

Концепция «героев и толпы» Н.К.Михайловского была одной из первых форм социально-философского знания, в которых эти принципы были реализованы.

Исследование выполнено при поддержке Российского гуманитарного научного фонда и Национального центра научных исследований Франции (CNRS – Centre National de la Recherche Scientifique), проект 09-06-95321а/фр.


Литература

Бердяев Н.А. Н.К.Михайловский и Б.Н.Чичерин (О личности, рационализме, демократизме и проч.) // Типы религиозной мысли в России. Париж: YMCA-Press, 1989. С. 179–196.

Бердяев Н.А. Бунт и покорность в психологии масс // Интеллигенция – Власть – Народ: Русские источники современной социальной философии: антология. М.: Наука, 1992. С. 117–124.

Бердяев Н.А. Субъективизм и индивидуализм в общественной философии: Критический этюд о Н.К.Михайловском. М.: Канон+, 1999. 480 с.

Зеньковский В. В. Н.Н.Страхов, Л.Н.Толстой, Н.К.Михайловский // Зеньковский В.В. Русские мыслители и Европа: Критика европейской культуры у русских мыслителей. М.: Республика, 1997. С. 86-102.

Лебон Г. Психология народов и масс. СПб.: Изд-во Ф.Павленкова, 1898. 316 с.

Михайловский Н.К. Герои и толпа: Избранные труды по социологии: в 2 т. / отв. ред. Козловский В.В. СПб.: Алетейя, 1998. Т. 2.

Михайловский Н.К. Литература и жизнь // Бердяев Н.А. Субъективизм и индивидуализм в общественной философии: Критический этюд о Н.К.Михайловском. М.: Канон+, 1999. С. 305-354.

Тард Г. Законы подражания. СПб., 1892. 372 с.

Тард Г. Общественное мнение и толпа. М., 1902. 202 с.

Тард Г. Личность и толпа. Очерки по социальной психологии. СПб., 1903. 178 с.
_____________

[1] Ибо «учение, включающее человека в великую мировую цепь причин и следствий, превращает его в пассивный механизм» [Михайловский, 1998, с. 43].

[2] «Записки профана», «Борьба за индивидуальность», «Что такое прогресс?».

[3] В отличие от других возможных его пониманий, которые также составляют предмет анализа для Н.А.Бердяева, – как антитезы объективному методу и позитивизму; как нравственного закона, которому подчиняется исследователь; как своеобразной позиции при решении вопроса о роли личности в истории; как «субъективной формулы» социального прогресса [Бердяев, 1999].

[4] Обращение к их анализу возникнет в западноевропейской общественной мысли значительно позже – впервые лишь в 1923 году З.Фрейд подробно рассмотрит данный вопрос в своей единственной социально-психологической работе «Психология масс и анализ человеческого Я».

[5] С точки зрения Г.Тарда, именно благодаря механизму подражания население Европы «превратилось в издание, набранное одним и тем же шрифтом и выпущенное в нескольких сотнях миллионов экземпляров» [Тард, 1892, с. 15].

[6] Н.К.Михайловский, «Еще о героях» (1891), «Еще о толпе» (1893).

[7] Первая статья Н.К.Михайловского по проблематике «героев и толпы», значительной своей частью посвященная «социальной мимикрии», выйдет в 1882 году, а «Les lois d’imitation» Г.Тарда – в 1885.

Поступила в редакцию 28 июня 2009 г. Дата публикации: 28 декабря 2009 г.

Сведения об авторе

Белинская Елена Павловна. Доктор психологических наук, профессор, кафедра социальной психологии, факультет психологии, Московский государственный университет им. М.В.Ломоносова, ул. Моховая, д. 11, стр. 5, 125009 Москва, Россия.
E-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.


Ссылка для цитирования

Белинская Е.П. «Субъективный метод» Н.К.Михайловского как предвестник новой методологии гуманитарного знания [Электронный ресурс] // Психологические исследования: электрон. науч. журн. 2009. N 6(8). URL: http://psystudy.ru (дата обращения: чч.мм.гггг).

К началу страницы >>