Psikhologicheskie Issledovaniya • ISSN 2075-7999
peer-reviewed • open access journal
      

 

Related Articles

Хорошилов Д.А. Язык и эстетика в социальном познании

ХОРОШИЛОВ Д.А. ЯЗЫК И ЭСТЕТИКА В СОЦИАЛЬНОМ ПОЗНАНИИ
English version: Khoroshilov D.A. Language and aesthetics in social cognition

Московский государственный университет имени М.В.Ломоносова, Москва, Россия

Сведения об авторе
Литература
Ссылка для цитирования


Настоящая статья представляет собой опыт осмысления эпистемологического «кризиса репрезентации» социальных явлений в психологии. Новый язык психологии социального познания, который отображается в понятиях консенсуса, диалога, дискурса и нарратива, позволяет соотнести микро-уровень межличностных взаимодействий и коммуникаций и макро-уровень социальных представлений, характеризующих массовое сознание современного общества. Разработка этих понятий в соответствующих концепциях диалогической, дискурсивной и нарративной психологии становится основанием эстетической парадигмы исследований, которая предполагает: 1) сравнительный анализ художественных и научных репрезентаций психологических явлений; 2) поиск художественных форм академического письма; 3) использование эстетических категорий как объяснительных принципов в психологии. В заключении статьи делается вывод о том, что метаязык эстетики является адекватным для обсуждения проблем социального познания.

Ключевые слова: язык, дискурс, эстетика, социальное познание

Проблема языка репрезентации социальных явлений в психологии

Парижский «Салон Независимых» в 1912 г. открывался скандалом – организаторы были возмущены «Обнаженной, спускающейся по лестнице» М. Дюшана и потребовали убрать ее с выставки (годом позже картина снискала шумный успех в Нью-Йорке). Между тем «Обнаженная» стала настоящей революцией в истории искусства, ибо демонстрирует многомерность и стереоскопичность репрезентации движущегося объекта («женщины») в противоположность тотальности перспективы живописи Ренессанса, которая не допускает отклонения взгляда от задаваемого художником направления восприятия образа. А случай с художественными салонами вдохновил Дюшана на создание знаменитых реди-мейдов, разоблачавших мираж эстетических конвенций: если доверять суждениям арт-публики, то произведение искусства будет утверждаться безликим институциональным полем, как иронично замечает и сам Дюшан: «я запустил им в физиономию сушилку и писсуар – как провокацию, – а они восторгаются их эстетической красотой» [цит. по.: Серс, 2004].

Задолго до современной эпистемологии в искусстве раннего модернизма проявился кризис репрезентации, понимаемый как разрыв миметического подобия «реальности» и ее отображения в культурном артефакте [Шапинская, 2014]. Проблема репрезентации опыта в тексте наиболее четко артикулирована антропологами: знаменитый сборник статей «Сочиняя культуру: поэтика и политика этнографии» констатировал, что отныне «доминирующие метафоры в этнографии смешаются от наблюдающего глаза к выразительной речи (и жестикуляции)» [Clifford, 1986, c. 12]. Необходимым аспектом этнографических исследований стало считаться не просто изображение «объекта» в реалистических красках, а осмысление языка взаимоотношений между антропологом и людьми в условиях полевой работы / антропологом и читателями, оценивающими прозрачность описания культурного опыта Другого в научном тексте [Маркус, 2012].

Кризис репрезентации в гуманитарных науках обернулся «языковым поворотом», чьи предпосылки и последствия неоднократно анализировались в литературе [Андреева, 2009; Бусыгина, 2010; Потапова, 2015]. Согласно Р.Харре, этот поворот – «вторая когнитивная революция» (после первой, осуществленной Дж. Брунером), утверждающая возможность исследования социального познания через анализ понятий естественного языка и разговорных практик, посредством которых люди наделяют значениями события повседневной жизни [Харре, 2011]. Цель настоящей статьи – показать, что методология социально-психологических исследований, опирающаяся на «лингвистические» принципы объяснения (диалога, дискурса и нарратива), в актуальной исторической ситуации вследствие сложности ее вербальной объективации требует пересмотра в рамках эстетической парадигмы (термин Т.Д.Марцинковской) – в ней открывается путь изучения социального познания через символический язык искусства.

Языковой поворот приводит нас к эпистемологической трактовке социального познания не как зеркального отражения внешнего мира, а функции социального порядка, воплощенного в языке; «то, что остается невыразимым в языке, необъективизированным в деятельности и общении, независимым от социального контекста, знанием не является» [Касавин, 2012, с. 61]. Фокус психологии социального познания – изучение консенсуса, в котором устанавливаются значения, «договоренности» о том, как следует типически интерпретировать социальные явления в повседневной жизни [Андреева, 2005, 2009]. Такая логика рассуждений, соответствующая запросам современной эпистемологии, позволяет преодолеть кризис репрезентации социальных явлений, рассматриваемых отныне в ракурсе языкового конструирования.

Г.М.Андреева, основываясь на работах Дж.Брунера, А.Р.Лурии и А.Я.Гуревича, выдвигает тезис о категориально-языковой природе социального познания. В отличие от животных человек обладает языковыми кодами для обозначения вещей и их отношений, что приводит к формированию «категориального сознания» [Лурия, 1998, с. 31]. Однако категории характеризуют не только уровень индивидуального, но и массового сознания – в обществе складывается определенная «модель мира», которой «человек руководствуется во всем своем поведении, с помощью составляющих ее категорий он отбирает импульсы и впечатления, идущие от внешнего мира, и преобразует их в данные своего внутреннего опыта» [Гуревич, 1972, с. 16]. Такой корпус социального разделяемых знаний образован языковыми категориями или концептами (термин, по-разному используемый в науке, – от С.А.Аскольдова-Алексеева и Д.С.Лихачева до Ж.Делеза и Ф.Гваттари). Концепт можно определить в роли мыслительной единицы, выражающей индивидуальный опыт носителя языка, «то, как преломляются различные значения слов в сознании пользователей языка в зависимости от их культурного бэкграунда» [Петровская, 2013, с. 108].

Начиная от признания тождества языка и «народного духа» в философском учении В.Гумбольдта до гипотезы лингвистической относительности Э.Сепира – Б.Уорфа, по сей день открыта проблема концептуализации лексикой и грамматикой различных языков той или иной картины мира. Несмотря на то что само понятие «языковой картины мира» преувеличивает единообразие и целостность одного и того же языка, фрагменты которого могут противоречить друг другу, гипотеза Сепира–Уорфа остается весьма влиятельной в современной лингвистике [Кронгауз, 2015]. Альтернативные понятия языкового сознания и образа мира, употребляемые в отечественной психолингвистике, раскрывают соотношение культурных значений и личностно-смысловых образований, воплощенных в вербальной форме: обыденное языковое сознание является одновременно и инвариантным образом мира конкретного поколения носителей культуры и языка [Уфимцева, 2016].

Одно из хрестоматийных исследований видения мира носителями русского языка принадлежит А.Вежбицкой, которая выделила в русском языке несколько устойчивых культурных тем: эмоциональность, иррациональность, неагентивность и любовь к морали [Вежбицкая, 2011; см. также их переосмысление в социальной психологии: Стефаненко, 2014]. Более вольный в методологическом аспекте художественный анализ осуществлен В.Сорокиным, который собрал антологию русского рассказа XX века от Льва Толстого до Юлии Кисиной; главное отличие от литературы XIX столетия он находит в возвращении концепта телесности [Сорокин, 2005] (примечателен тот факт, что, по мнению Сорокина, объединяющим концептом для русской литературы от Гоголя и Чехова до Петрушевской и Пелевина является жестокость и насилие [Русский жестокий рассказ, 2014]).

А.А.Леонтьев, признавая существование «абстрактных моделей, описывающих общие черты в видении мира различными людьми» [Леонтьев, 2005, с. 273], считает необходимым дополнить их анализом ситуативного взаимодействия человека и окружения, что позволяет ему говорить о таких научных направлениях, как «психолингвистика событий» или «психолингвистика деятельностного взаимодействия». Вспоминается давняя дилемма социологии и социальной психологии, блестяще сформулированная И.А.Буниным в одной из дневниковых записей: «Вообще, как отделить реальное от того, что дает книга, театр, кинематограф? Очень многие живые участвовали в моей жизни и воздействовали на меня, вероятно, гораздо менее, чем герои Шекспира, Толстого. А в жизнь других входит Шерлок, в жизнь горничной – та, которую она видела в автомобиле на экране» [Бунин, 1988, с. 420–421]. Лишим рассуждение Бунина художественной прелести и переведем его на язык науки: возможно ли объединить микро- и макроуровни рассмотрения общества и показать двойственность процесса воспроизведения / изменения социального контекста в интерсубъективных, то есть социально разделяемых представлениях, которые формируются в межличностных коммуникациях и взаимодействиях [Lopes, Gaskell, 2015]?

Микро- и макроуровни социального познания теоретически объединяются с помощью взаимосвязанных понятий диалога, дискурса и нарратива. Начиная с Л.С.Выготского, М.М.Бахтина и Дж.Мида, трактовка познания как диалога эксплуатируется в разнообразных контекстах (когнитивной психологии, концепциях диалогического «я» и социальных представлений) для доказательства тезиса о единстве приватной и публичной сферы опыта: «интимные речевые выступления сплошь диалогичны, сплошь пронизаны оценками своего возможного слушателя, своей возможной аудитории, пусть даже хотя бы мысль об этом слушателе и не приходила в голову говорящего» [Бахтин, 2010, с. 192].

В когнитивной науке (М.Томаселло, Ч.Фернихоу) раскрывается диалогическая природа высших психических функций как основа развития социального познания в онтогенезе, при этом «социальное» относится к процессам межличностной коммуникации и понимания, вследствие чего современные авторы отдают предпочтение понятиям ментализации, теории психического или считывания психических состояний [Холмогорова, 2015].

Концепции диалогического «я» и идентичности (Дж.Шоттер, Г.Херманс, Е.Т.Соколова, Н.С.Бурлакова) – при далеко не всегда совпадающих теоретических предпосылках – утверждают взаимосвязь индивидуальных и общественных форм познания. Идентичность можно назвать «обществом в миниатюре», которое иерархически объединяет индивидуальные и коллективные смысловые позиции (воображаемые «голоса» значимых Других или общества в целом); последние из них являются социальными представлениями, включенными во внутренний диалог [Hermans, Salgado, 2010].

Исторические контексты осуществления диалога фиксируются с помощью понятия дискурса, сильно пострадавшего от моды. История дискурсивной психологии начинается с книги Дж.Поттера и М.Уэзерелл, постулировавшей «лингвистический» характер исследования социального познания через обращение к языковым практикам как формам действия, с помощью которых люди категоризируют, а значит и объясняют окружающий мир; для обозначения классификаций, упорядочивающих социальные явления в обыденном языке, используется понятие интерпретативного репертуара [Potter, Wetherell, 1987]. Метаанализ дискурс-аналитических исследований социального познания, проведенных в университете Лафборо за последние тридцать лет (усилиями М.Биллига, Д.Эдвардса, тех же Поттера и Уэзерелл), дает возможность говорить о статусе дискурсивной психологии как «классики» социальной психологии [Tileaga, Stokoe, 2016]. Напомним, что дискурсивная психология изучает нормативный порядок повседневной жизни, задаваемый категориями житейского психологического языка, который относительно ментальных состояний рассматривается с перформативной точки зрения; ее истоки восходят к идеям Л.Витгенштейна, Дж.Остина, Г.Гарфинкеля и Л.С.Выготского (отечественными авторами основные принципы данной концепции были наиболее четко озвучены при обсуждении качественных исследований [Бусыгина, 2010; Мельникова и др., 2014]).

Впоследствии стало возможным говорить о двух традициях определения дискурса и соответствующих направлениях исследований: 1) дискурс (discourse c маленькой буквы) как реальная речевая коммуникация, активность пользования символическими ресурсами в конкретных ситуациях взаимодействия (перспектива Р.Харре и микро-дискурс-анализа); 2) Дискурс (Discourse с большой буквы) как система значений, конструирующая объекты социального мира и задающая неравноправные позиции говорящих в отношении доступа к практикам доминирования (перспектива М.Фуко и критического макро-дискурс-анализа).

Дискурс – это реализация диалогического взаимодействия в конкретном социальном контексте, «структура и процесс языкового творчества и познания мира человеком» [Плеханова, 2001, с. 61]. Такая двойственность интерпретации не случайна: дискурс является диалогически-языковой практикой, воспроизводящей и делегирующей говорящим интерсубъективно разделяемые знания, права и обязанности в соответствии с теми или иными институциональными позициями, характеризующими не индивидуальные, а прежде всего социальные представления как формы обыденного познания общества и культуры. «Групповые структуры содержатся в имеющихся у нас культурных образах групп, а также в системах дискурса и институтах, которые определяют, кто мы есть и как нам следует понимать наши отношения с другими» [Паркер, 2013, с. 85].

Частный вариант дискурса – нарратив – применяется для характеристики социальной идентичности как символического «посредника» между личностью и обществом. Теоретические допущения нарративного подхода к идентичности анализировались за последнее время в нескольких литературных обзорах [Андреева, 2012; Белинская, 2015; Кроссли, 2013]. Идея заключается в том, что идентичность – это результат опосредования сознания рассказами (жизненными историями), которые раскрывают культурные конфигурации автобиографических и исторических событий во взаимодействии с другими людьми. Следует отметить, что нарративная (или повествовательная) идентичность всегда позиционируется в определенных дискурсах как культурно и идеологически заданных системах значений, поэтому-то дискурс и нарратив воплощаются в разных жанрах или коммуникативных ситуациях, которые описываются легко узнаваемой последовательностью действий (т.е. скриптом), особенным речевым стилем и специализированным словарным запасом [Трейси, Роблз, 2015]. В обозначенном отношении нарратив производен от дискурса.

Диалог, дискурс и нарратив можно назвать пространством «локализации» социальных представлений, объединяющих различные уровни социального познания в поиске ответа на вопрос о том, «как индивиды и группы выстраивают относительно стабильный и предсказуемый мир на основе разнообразных явлений» [Маркова, 2011, с. 401]. Дискуссии между сторонниками теорий социальных представлений и дискурсивной психологии [Емельянова, 2006] не закончились и сегодня: первые из них сталкиваются с проблемой включения языковой реальности в свои аналитические схемы, вторые нуждаются в объяснении происхождения культурно-языковых ресурсов, которые могут быть использованы в конкретной ситуации говорящими и пишущими акторами [Gibson, 2015].

Таким образом, социальная психология заимствует лингвистические объяснительные принципы диалога, дискурса и нарратива для осмысления двойственных процессов интернализации и конструирования социальных представлений (и задаваемых ими идентификационных позиций) в коммуникативных актах, что позволяет раскрыть соотношение двух микро- и макроуровней социального познания, которые теоретически объединяются в пространстве языка (языкового сознания и образа мира, если уместно обратиться к терминологии отечественной психолингвистики). Языковая форма репрезентации социальных явлений сопоставима с эстетической в ракурсе «живописной образности, заложенной в иконизации естественно-языкового дискурса» [Фещенко, Коваль, 2014, с. 353]. Реалии, изучаемые социальной психологией, следует рассматривать в контексте современной культуры [Андреева, 2013] и, логически продолжая поздние размышления Г.М.Андреевой, искусства как «вторичного языка» культуры (согласно знаменитой формуле Ю.М.Лотмана). Подобный шаг от изучения социального познания сквозь призму языка к искусству реализуется в эстетической парадигме, которая исходит из следующих предположений.

Сравнительный анализ научных и художественных репрезентаций психологических явлений

В современные исследования социального познания возвращается старинная идея синхронного развития искусства и науки (восходящая к «Философии искусства» И.Тэна), что изменяет статус художественного произведения, которое отныне считается не просто «объектом» психологического анализа или иллюстрацией к теоретическим рассуждениям, но образно-символическим представлением реальности на равных со «строгой» манерой академического письма. Р.Арнхейм полагал, что «научные открытия имеют собственный стиль, часто сравнимый со стилем искусства данного периода» [Арнхейм, 2014, с. 62]. Это суждение можно считать основным допущением эстетической парадигмы в психологии. Коллективные переживания (термин Г.Шпета) исторических и общественных изменений «кристаллизуются» одновременно в художественных и научных формах познания; иными словами, в произведениях художников «отражаются современные для них научные концепции, а, наоборот, работы артистов помогают подтвердить научные данные» [Марцинковская, 2014].

Эстетика в этом парадигмальном контексте – не «философия искусства», а «способ мыслить, который проявляется по поводу предметов искусства и силится высказать, в чем они являются предметом мысли» [Рансьер, 2004, с. 12]. Эстетика становится метаязыком и универсальным режимом прочтения современности, и главный вопрос касается не столько соотношения науки и искусства, а того, в какой сфере – научной или художественной – сильнее присутствует эстетическое начало [Маньковская, 2009]. Парадоксальным образом «гуманитаристика превращается в арт-производство новейшего образца» [Бычков, 2012, с. 13], о чем свидетельствует, в частности, венецианская биеннале современного искусства 2013 г., где рисунки и тексты из «Красной книги» К.Г.Юнга помещались в центре основного проекта.

Итак, задача эстетико-психологических исследований – это сравнительный анализ художественных и научных репрезентаций социальных явлений, что, в свою очередь, дает право апеллировать к методологии исторической компаративистики для исполнения таких задач, как выявление интеллектуальных заимствований и влияний, «профилирование» или описание индивидуальных особенностей отдельных «случаев» в различных обществах и культурах, постановка новых проблем и перенос научного знания в иные познавательные контексты [Кромм, 2015]. Наибольший интерес, на наш взгляд, вызывает сравнение способов объяснения социальных проблем в психологических теориях и экспериментах и современном искусстве. Поясним сказанное на следующем примере.

Проблема социального зла – сквозной сюжет экспериментов С.Милгрэма (1963 г.) и Ф.Зимбардо (1971 г.), а также перформанса М.Абрамович «Ритм Ноль» (1974 г.) – время их «постановок» совпадает. Нет нужды останавливаться на результатах скандально известных исследований (неоднократно обыгранных в кинематографе), а вот перформанс требует уточнения для читателя. Художница находилась в галерейной зале с множеством вещей – от ножниц до пистолета, аккуратно разложенных на столике, а «инструкция» при входе разрешала посетителям совершать любые действия над телом Абрамович. На шестой час действия она была физически изничтожена: ее одежда – порвана, тело порезано и изрисовано. «После перформанса у меня поседела целая прядь на голове, я не могла долго избавиться от страха», – вспоминала художница.

Важно отметить, что речь ведется не о радикальном зле (в духе еретических учений манихейства и катаров), заключенном в неизменной природе человека, а о социальном и политическом, которое производно от структуры общества, следовательно, ему возможно положить этический предел [Каспэ, 2014]. Такой тезис согласуется с выводом Милгрэма, что «человеческий тип, которого воспитывает американское общество, не в состоянии обезопасить граждан от жестокого обращения со стороны бесчеловечного авторитета» [Милгрэм, 2016, с. 247]. Работы Милгрэма и Зимбардо пунктиром намечают дальнейший анализ дискурса, воспроизводимого в данной ситуации распределения позиций, то есть прав и обязанностей, мгновенно «считываемых» и разделяемых субъектами взаимодействия, превращая насилие в банальность повседневности (согласно устоявшейся метафоре Х.Арендт).

Экспериментальные и художественные манипуляции символическими границами, удивительно легко изменяющие мышление и поведение человека, обычно дискутируются с точки зрения соотношения личностных диспозиций и ситуации в объяснении природы зла (как «сущности» или «процесса») с «победой» именно фактора социального контекста – так, Зимбардо призывает нас «признать важность ситуационных и системных процессов, которые мы обычно недооцениваем, когда пытаемся объяснить отклоняющееся поведение и кажущиеся изменения личности» [Зимбардо, 2013, с. 630]. Перформанс оказывается феноменологически достовернее в изображении осязаемой болезненности взаимодействия между обоюдно жестокими участниками художественного зрелища. Тем самым проблема состоит не просто в признании контекстуальной обусловленности зла («воссоздаваемой» в экспериментально-ролевых ситуациях), но в разоблачении не поддающейся объективации иррациональности институционального поля музея, которое в иллюзорной нейтральности делает возможным асимметричное взаимодействие между художницей и зрителями. Как видно из краткого сравнительного анализа исследований Зимбардо, Милгрэма и Абрамович, эстетическое прочтение психологических реалий становится также специфическим способом их репрезентации, что кардинально изменяет академические практики письма и вносит в них отчетливый эссеистический момент.

Поиск художественных стилей психологического письма

Хотя уже А.Р.Лурия в автобиографии отмечал, что психология утратила искусство клинического наблюдения и описания, отличавшее работы великих врачей [Лурия, 2001], выдвигаемый им идеал единения «классической» и «романтической» науки реализуется и в современных исследованиях – так, метафорический язык художественной литературы гармонично сочетается с традиционной методологией клинико-психологического анализа онтогенеза и культургенеза представлений о пространстве и времени [Балашова, 2015]. По мнению признанного мастера научно-поэтического письма В.П.Зинченко, «взятые вместе – методология и искусство – помогают психологии достичь максимы, сформулированной М.К.Мамардашвили для философии: люди должны узнавать себя в мысли философов» [Зинченко, 2012, с. 63]. Работы В.П.Зинченко, А.Г.Асмолова в отечественной психологии используют элементы беллетристического и автобиографического жанра.

Обращение к художественной литературе, по-видимому, – частный случай поиска экспериментальных стратегий гуманитарного письма, вдохновленного движением социального конструкционизма [Улановский, 2006]. Традиционный «реалистический» стиль подразумевает, что авторская позиция в тексте всегда остается доминирующей, в то время как «модернистский» (художественный) стиль направлен на вовлечение читателя в процесс анализа [Орлова, 2010]. Наиболее интересный опыт анализа риторических традиций в психологии, которые наделяются привилегированным положением в научном дискурсе и задают определенные ожидания от своих читательских аудиторий, был предпринят К.Гергеном в статье «Кто говорит и кто отвечает в гуманитарных науках?» [Герген, 2003]. Он демонстрирует, что автобиографические и беллетристические стратегии письма (а не безлично-авторитетные) предоставляют в распоряжение читателя культурные ресурсы для конструирования своего будущего (ср. с давно высказанной идеей А.Г.Асмолова: коль скоро психология – это деятельность по конструированию жизненных миров, то нет психологии вне искусства и нет искусства вне психологии [Асмолов, 1996]).

Научные тексты с элементами беллетристической / автобиографической структуры можно интерпретировать и в логике нарративной психологии – «научно-художественный» нарратив становится символическим средством выстраивания моста между личностными смыслами и культурными значениями, преодолевая в психологическом дискурсе различие индивидуального и социального [Турушева, 2016], ибо он «копирует автобиографичность социального» [Рогозин, 2015, с. 258] и дает шанс читателю «узнать себя», если воспользоваться приведенными выше словами М.К.Мамардашвили – В.П.Зинченко, в развиваемых автором концептуальных психологических рассуждениях и соотнести их с богатством собственного жизненного опыта.

Эстетические объяснительные принципы в социальной психологии

Третий и, пожалуй, наиболее интересный вектор эстетической парадигмы – заимствование объяснительных категорий эстетических учений для обсуждения теоретических проблем социального познания (дополнительно к ранее перечисленным лингвистическим принципам). Возникновение такого подхода предвидел уже С.Л.Рубинштейн, советовавший «изучение формирования сущего в искусстве употребить как средство для выявления формальной (онтологической) структуры сущего, его архитектоники» [Рубинштейн, 2010, с. 478]. Можно выделить по крайней мере два варианта использования эстетических категорий в социальной психологии.

Первый из них экстравагантно, на первый взгляд, объединяет дискурсивный подход к идеологии Л.Альтюссера и теорию эстетики И.Канта, определяя феномен идеологии как эстетическое переживание в категориях «прекрасное – безобразное», «высокое – низкое», то есть как разновидности субъективного опыта, «который одновременно является чувственным и культурно утонченным, непосредственно порождая чувство общности с другими людьми» [Мусихин, 2013, с. 43–44].

Второй эстетический принцип – мимесис («творческое подражание» как основной принцип созидания искусства и устройства социальной жизни, согласно Аристотелю) – используется в философских построениях В.Беньямина, Р.Жирара, В.А.Подороги. В антропологии мимесис – «способность переводить материальный внешний мир в образы и таким образом передавать его во внутренний образный мир человека и предоставлять в его распоряжение» [Вульф, 2008, с. 134]. Именно в такой трактовке мимесис используется в нарративной психологии и теории социальных представлений для объяснения динамики воспроизведения нечувственно данного опыта в пространстве языка и дискурса (идет ли речь о соотношении либо «реальных событий» и «жизненной истории», либо «реального мира» и «образа социального мира»). У.Флик с опорой на миметический принцип вводит механизм ретроспективной анкеровки – формирования социального представления через «схватывание» событий и символов исторического прошлого и его возвращения в познание настоящего [Flick, 1995, о мимесисе в психологии см. подробнее: Хорошилов, 2014]. Таким образом, можно предсказать дальнейшее развитие художественных принципов в психологических дискуссиях, теориях и практиках, однако пока уместнее говорить об отдельных научных иллюстрациях, в которых угадываются контуры становящейся эстетической парадигмы.

Итоговый вывод настоящей статьи парадоксален: эстетическая парадигма в исследованиях социального познания продолжает «языковой поворот» психологии и вместе с тем демонстрирует его ограниченность (ср. с предложенной выше интерпретацией перформанса Абрамович). Такой методологический подход, постулируя возможность исследования социального познания через произведения искусства, творческого поиска художественных форм академического письма и объяснительных категорий в психологии, открывает перспективы осмысления общества и культуры вследствие того обстоятельства, что метаязык эстетики становится, по-видимому, важнейшим способом репрезентации современности, ибо пока не сложился новый бытовой и академический язык, адекватный для описания и объяснения происходящих радикальных социальных изменений и культурных сломов. Как тонко отмечает в своем эссе М.Степанова, «такое ощущение, что в оперативном словаре нету слов и конструкций, что позволили бы говорить о том, что происходит сегодня, не опираясь на сложное прошедшее, не применяя портативный цитатник» [Степанова, 2014]. Подобная картина наблюдается как в риторике отечественных СМИ (эмпирические данные – в ежедневных газетах), так и массовой культуре в целом с ее удивительной «ретро-манией» и переменчивой модой на прошедшие события при отсутствии созидания будущего [Рейнольдс, 2015]. Обращение ко «вторичному языку» искусства определяется сложностями вербализации, обыденного «проговаривания» или научного «разъяснения» актуальной исторической ситуации в традиционных психологических категориях. Принципиальная дискурсивная неподатливость современности оборачивается насущной необходимостью в семиотически гибком языке репрезентации социальных явлений, который зарождается в междисциплинарном диалоге психологии и эстетики.


Литература

Андреева Г.М. Психология социального познания. М.: Аспект Пресс, 2005.

Андреева Г.М. Социальная психология в пространстве современной науки и культуры. Психологические исследования, 2013, 6(30), 2. http://psystudy.ru

Андреева Г.М. Социальная психология сегодня: Поиски и размышления. М.: НОУ ВПО МПСИ, 2009.

Арнхейм Р. [Arnheim R.] В параболах солнечного света: Заметки об искусстве, психологии и прочем. М.: Алетейя, 2014.

Асмолов А.Г. Культурно-историческая психология и конструирование миров. М., Воронеж: Институт практической психологии, МОДЭК, 1996.

Балашова Е.Ю. Клиническая психология в поисках смысла пространственных и временных трансформаций: Синтез исследовательских парадигм. Психологические исследования, 2015, 8(42), 4. http://psystudy.ru

Бахтин М.М. Антрополингвистика. М.: Лабиринт, 2010.

Белинская Е.П. Изменчивость Я: Кризис идентичности или кризис знания о ней? Психологические исследования, 2015, 8(40), 12. http://psystudy.ru

Бунин И.А. Собрание сочинений. М.: Художественная литература, 1988. Т. 6.

Бусыгина Н.П. «Дискурсивный поворот» в психологических исследованиях сознания. Консультативная психология и психотерапия, 2010, No. 1, 55–82.

Бычков В.В. Эстетика. М.: КНОРУС, 2012.

Вежбицкая А. [Wierzbicka A.] Семантические универсалии и базисные концепты. М.: Языки славянских культур, 2011.

Вульф К. [Wulf C.] Антропология: История, культура, философия. СПб.: С.-Петерб. гос. университет, 2008.

Герген К. (Джерджен К.) [Gergen K.] Социальный конструкционизм: Знание и практика. Минск: БГУ, 2003.

Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М.: Искусство, 1972.

Емельянова Т.П. Конструирование социальных представлений в условиях трансформации российского общества. М.: Институт психологии РАН, 2006.

Зимбардо Ф. [Zimbardo P.] Эффект Люцифера: Почему хорошие люди превращаются в злодеев. М.: Альпина нон-фикшн, 2013.

Зинченко В.П. О методологической культуре психологов (от монизма к плюрализму). Культурно-историческая психология, 2012, No. 1, 59–68.

Касавин И.Т. Критерии знания: собственно эпистемические или социальные? В кн.: Эпистемология: Перспективы развития. М.: Канон+, 2012. С. 50–61.

Каспэ С.И. Определяя политическое зло. Полития, 2014, 3(74), 6–29.

Кронгауз М.А. Слово за слово: О языке и не только. М.: ДЕЛО, РАНХиГС, 2015.

Кроссли М. [Crossley M.] Нарративная психология: Самость, психологическая травма и конструирование смыслов. Харьков: Гуманитарный центр, 2013.

Кромм М.М. Введение в историческую компаративистику. СПб.: Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2015.

Леонтьев А.А. Основы психолингвистики. М.: Смысл, Академия, 2005.

Лурия А.Р. Этапы пройденного пути: Научная автобиография. М.: Московский университет, 2001.

Лурия А.Р. Язык и сознание. М.: Московский университет, 1998.

Маньковская Н.Б. Эстетика постмодернизма. СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2009.

Маркова И. [Marková I.] Представления как субъект-объектные отношения. В кн.: Философско-психологическое наследие С.Л.Рубинштейна. М.: Институт психологии РАН, 2011. С. 399–404.

Маркус Дж. [Marcus G.] О социокультурной антропологии США, ее проблемах и перспективах. В кн.: Антропологические традиции: Стили, стереотипы, парадигмы. М.: НЛО, 2012. С. 48–67.

Марцинковская Т.Д. Социальная и эстетическая парадигмы в методологии современной психологии. Психологические исследования, 2014, 7(37), 12. http://psystudy.ru

Мельникова О.Т., Кричевец А.Н., Хорошилов Д.А. Историко-эпистемологический контекст развития качественных исследований в психологии: Часть 2. Психологические исследования, 2014, 7(33), 4. http://psystudy.ru

Милгрэм С. [Milgram S.] Подчинение авторитету: Научный взгляд на власть и мораль. М.: Альпина нон-фикшн, 2016.

Мусихин Г.И. Очерки теории идеологий. М.: Высшая школа экономики, 2013.

Орлова Э.А. История антропологических учений. М.: Академический проект, 2010.

Паркер Я. [Parker I.] Психоаналитическая культура: Психоаналитический дискурс в западном обществе. Ижевск: ERGO, 2013.

Петровская Е. Казусы транслитерации: Концепт по заявкам. Диалог искусств, 2013, No. 5, 108–109.

Плеханова Т.Ф. Дискурс-анализ текста. Минск: ТетраСистемс, 2011.

Потапова Н.Д. Лингвистический поворот в историографии. СПб.: Европейский университет, 2015.

Рансьер Ж. [Rancière J.] Эстетическое бессознательное. СПб.: Machina, 2004.

Рейнольдс С. [Reynolds S.] Ретромания: Поп-культура в плену собственного прошлого. М.: Белое яблоко, 2015.

Рогозин Д.М. Как работает автоэтнография? Социологическое обозрение, 2015, 1(74), 224–273.

Рубинштейн С.Л. Человек и мир. СПб.: Питер, 2010.

Русский жестокий рассказ. М.: АСТ, CORPUS, 2014.

Серс Ф. [Sers P.] Тоталитаризм и авангард: В преддверии запредельного. М.: Прогресс-традиция, 2004.

Сорокин В. От составителя. В кн.: Русский рассказ XX века. М.: Захаров, 2005. С. 5–8.

Степанова М. Позавчера сегодня. Коммерсантъ Weekend, 2014, No. 32, 14.

Стефаненко Т.Г. Этнопсихология. М.: Аспект Пресс, 2014.

Трейси К., Роблз Дж.С. [Tracy K., Robles J.S.] Повседневный разговор: Строение и отражение идентичности. Харьков: Гуманитарный центр, 2015.

Турушева Ю.Б. Нарратив как культурный медиатор развития личности: взгляд сквозь призму культурно-исторической психологии. Культурно-историческая психология, 12(2), 2016, 24–32.

Улановский А.М. Качественная методология и конструктивистская ориентация в психологии. Вопросы психологии, No. 3, 2006, 27–37.

Уфимцева Н.В. Языковая картина мира: проблемы моделирования. Вопросы психолингвистики, 2016, 1(27), 238–249.

Харре Р. [Harré R.] Философия сознания. В кн.: Энциклопедический словарь по эпистемологии. М.: Альфа-М, 2011. С. 400–413.

Холмогорова А.Б. Роль идей Л.С.Выготского для становления парадигмы социального познания в современной психологии: обзор зарубежных исследований и обсуждение перспектив. Культурно-историческая психология, 2015, 11(3), 25–43.

Хорошилов Д.А. Мимесис как объяснительный принцип в психологии и эстетике. Психологические исследования, 2014, 7(36), 4. http://psystudy.ru

Фещенко В.В., Коваль О.В. Сотворение знака: Очерки о лингвоэстетике и семиотике искусства. М.: Языки славянской культуры, 2014.

Шапинская Е.Н. Избранные работы по философии культуры. М.: Согласие, Артем, 2014.

Clifford J. Introduction: Partial Truth. In: J. Clifford, G.E. Marcus (Eds.), Writing Culture: The Poetics and Politics of Ethnography. London: University of California Press, 1986. pp. 1–26.

Flick U. Social representations. In: J.A. Smith, R. Harré, L. van Langenhove (Eds.), Rethinking psychology. London: Sage, 1995. pp. 70–96.

Gibson S. From representations to representing: on social representations and discursive-rhetorical psychology. In: G. Sammut, E. Andreouli, G. Gaskell, J. Valsiner (Eds.), The Cambridge handbook of social representations. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. pp. 210–223.

Hermans H.J.M., Salgado J. The dialogical self as minisociety. In.: S.R. Kirschner, J. Martin (Eds.), The sociocultural turn in psychology: The contextual emergence of mind and self. New York: Columbia University Press, 2010. pp. 183–204.

Lopes C.A., Gaskell G. Social representations and societal psychology. In: G. Sammut, E. Andreouli, G. Gaskell, J. Valsiner (Eds.), The Cambridge handbook of social representations. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. pp. 29–42.

Potter J., Wetherell M. Discourse and social psychology: Beyond attitudes and behavior. London: Sage, 1987.

Tileaga C., Stokoe E. Introduction. In: C. Tileaga, E. Stokoe (Eds.), Discursive psychology: Classic and contemporary issues. New York: Routledge, 2016. pp. 1–11.

Поступила в редакцию 11 мая 2016 г. Дата публикации: 24 августа 2016 г.

Сведения об авторе

Хорошилов Дмитрий Александрович. Кандидат психологических наук, старший научный сотрудник, кафедра социальной психологии, факультет психологии, Московский государственный университет имени М.В.Ломоносова, ул. Моховая, д. 11, стр. 9, 125009 Москва, Россия.
E-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Ссылка для цитирования

Стиль psystudy.ru
Хорошилов Д.А. Язык и эстетика в социальном познании. Психологические исследования, 2016, 9(48), 8. http://psystudy.ru

Стиль ГОСТ
Хорошилов Д.А. Язык и эстетика в социальном познании // Психологические исследования. 2016. Т. 9, № 48. С. 8. URL: http://psystudy.ru (дата обращения: чч.мм.гггг).
[Описание соответствует ГОСТ Р 7.0.5-2008 "Библиографическая ссылка". Дата обращения в формате "число-месяц-год = чч.мм.гггг" – дата, когда читатель обращался к документу и он был доступен.]

Адрес статьи: http://psystudy.ru/index.php/num/2016v9n48/1310-khoroshilov48.html

К началу страницы >>